На проекте «Чехов» вечер из цикла «Художник в театре Чехова»: Давид Боровский

21 декабря в рамках театрально-выставочного проекта «Чехов» Бахрушинский музей провёл вечер из цикла «Художник в театре Чехова», посвященный творчеству художника-сценографа Давида Боровского. Приветствуя собравшихся, Генеральный директор ГЦТМ им. Бахрушина Дмитрий Родионов сказал несколько слов о мемориальной мастерской Давида Боровского, которая должна стать одним из филиалов театрального музея. «Сейчас там ремонт, поменяли 13 окон. На очереди замена полов и батарей. 6 апреля 2011 года в этой мастерской должны состояться „Вторые Боровские чтения“.

Ведущая вечера театровед и автор книги о Давиде Боровском Римма Кречетова отметила, что возможность работать в мастерской художника придаст новый импульс исследованиям его творчества. „Сегодня прежде, чем говорить о Давиде, давайте вспомним, каким он был“, — сказала она, и на киноэкране зазвучала песня Владимира Высоцкого, фотографии сменяли одна другую, мы увидели художника — совсем молодого, постарше, наконец, такого, каким большинство из нас его знают и помнят.

Начинал работать Давил Боровский в Киевском театре им. Леси Украинки, и уже там он впервые столкнулся с Чеховым, причем, не с автором, а с человеком. Он участвовал в постановке пьесы Леонида Малюгина „Насмешливое моё счастье“, посвященной одному из эпизодов чеховской биографии. Запомнилось необыкновенного цвета платье Лики Мизиновой, не белое, не кремовое. Боровский объяснил тогда: „Когда с березы сдирают кору, то под корой она такая“. „Он обладал удивительным качеством психологического восприятия, — сказала Римма Кречетова, — отсутствием границ между живой и неживой природой. А дерево было его любимым материалом“.

Давид Боровский оформил 13 чеховских постановок, но, к сожалению, более половины из них не в России — несколько в Афинах, в Хельсинки, несколько — в Будапеште. Его жена Марина Боровская вспоминала, как художник говорил: „Хорошо, что не в России, а в Венгрии, свободен во всех смыслах“. Как единственного человека, видевшего все эти спектакли, Римма Кречетова попросила Марину Боровскую рассказать о них. Марина говорила о том, что Давид Боровский был художником, обожавшим природу. В его спектаклях на сцене росли деревья, прорастали ветви, кружились листья, и ко всему этому он относился как к живым людям. Для будапештского спектакля „Чайка“ он придумал и создал в IV акте заледеневшее озеро, вокруг которого горели свечи.

Получив приглашение Олега Ефремова работать над постановкой „Иванова“ » во МХАТе в 1976 году, Давид Боровский хотел отказаться, так как видел в Праге спектакль Отомара Крейчи, оформленный Йозефом Свободой, и считал, что ничего лучше создать уже невозможно. Но когда услышал размышление Олега Ефремова о том, что Чехова обычно играют в тесноте, а на самом деле одна из главных российских особенностей — это огромные пространства, согласился. Боровский нашёл своё художественное решение. На сцене только дом. «В замысле было ни-че-го, написал художник в своей книге „Убегающее пространство“. — Но артисты во время репетиций не могли выдержать пустоты». Исполнитель главной роли Иннокентий Смоктуновский говорил, что декорация хорошая, но не для артистов. Спектакль имел большой успех.

Но, прежде всего в России имя Давида Боровского связано с историей Московского театра на Таганке. Именно он оформил большинство знаменитых таганковских спектаклей. Заведующий постановочной частью Алексей Парай-Кошиц вспоминал о работе над чеховским спектаклем «Жалобная книга» на Малой сцене Таганки. Боровский решил, что и сцена, и зал должны быть засыпаны настоящей щебёнкой. Её привезли несколькими грузовиками и высыпали во дворе, а затем мыли эту щебёнку из брандспойтов, потому что она была пыльной. Когда зритель входил в зал, у него был шок — всё вокруг настоящее. Давид вообще был очень внимателен к реальным деталям. Так, когда ставили спектакль «Шарашка», он добивался, чтобы прокуроры писали ручками того времени, не бутафорскими. Когда работал с Львом Додиным в Малом драматическом театре в Санкт-Петербурге над спектаклем «Повелитель мух», потребовал, чтобы на сцене лежал настоящий развалившийся на куски самолёт. Лев Додин специально для этого вечера записал на аудиоплёнку и прислал свой монолог о Давиде Боровском: «О нём нелегко говорить, как нелегко говорить о всякой необъятности. Давид был очень чеховским человеком — стойким, хрупким, верным себе и последовательным».

Актёр театра на Таганке Феликс Антипов сказал: «Театру дико повезло, что в нём появился Боровский, и страшно не повезло, что он ушёл. После этого театр начал колебаться, потому что Давид был его нравственным и человеческим стержнем. В отношении к творчеству, к жизни, к власти, — во всем Давид был идеал. Когда он ушёл, всё заколебалось и поехало».

Подарком судьбы назвал совместную работу с Давидом Боровским над спектаклем «Вишнёвый сад» во МХТ имени А. П. Чехова режиссёр Адольф Шапиро. А ещё до того они вместе должны были поставить в Киеве театрализованное действие у Бабьего Яра, и Боровский тогда сказал, что за это не следует брать денег. Адольф Шапиро говорил о том, что Боровский всегда был сорежиссёром, у него был абсолютно точный профессиональный взгляд. Когда репетиции «Вишнёвого сада» уже подходили к концу, он вдруг сказал, что Шарлотта должна была бы показывать фокусы наоборот, с другой стороны, но последовать его совету, к сожалению, было уже поздно. «В нём было что-то чеховское, — вслед за Львом Додиным сказал Адольф Шапиро, — полное отсутствие пафоса, стремительность и удивительная точность слов. Когда был рядом Давид, возникало редкое чувство товарищества».

Гениальным художником и великим человеком назвала Давида Боровского художник Татьяна Сельвинская. На протяжении всего вечера в промежутках между воспоминаниями друзей Давида Боровского звучали отрывки из его книги «Убегающее пространство».

Галина Фадеева